В первой части нашего интервью «с прослеживанием тенденций» «Церкви, которые мы выбираем» мы взяли на себя смелость порассуждать на больную для многих из нас тему, в какую церковь кому ходить, с Кеном Уэстфолом, по профессии для зарабатывания хлеба насущного художником-иллюстратором, а по призванию — сыном Божьим во Христе Иисусе.
Пока не поздно, нужно вам обязательно сказать, что в смысле портфелей, братских советов и семинарских дипломов мой друг Кен никто. Ну нет его просто, не существует он в этом измерении. Так что тех, кто мучительно размышляет, как же совместить то, что сказал ваш пастор, с тем, что сказал Кен, я успокою. Плюньте и забудьте то, что прочитали. Пасторы, как мне недавно сказала одна девушка-пастор, на то и существуют, чтобы им подчиняться. А мы, — ни Кен, ни ваш покорный слуга — никакого подчинения себе не требуем и, если кто-то вдруг почему-то решает к нашим мыслям и советам отнестись со вниманием, воспринимаем это как приятный сюрприз, будучи больше приучены к обратному — невниманию, неуважению и всему такому прочему, на что и сами горазды.
Остается, правда, вопрос, что же скажет Бог и как быть, если Его точка зрения и точка зрения пастора разойдутся, как в море корабли? Но тут я скажу однозначно: если пастор вам говорит, что вы ему должны подчиняться в любом случае, значит, вы ему, конечно же, должны подчиняться… (если он для вас пастор, с чем вас и поздравляю).
Итак, вернемся на дикий Запад, в край Элли, Тотошки, Бастинды, Гингемы и летучих обезьян — Канзас. Сегодня провокационных вопросов не будет, а будут сугубо личные:
— Кто, что, откуда, куда, зачем? Социальное происхождение, деноминация и так далее.
— Не люблю я эти демонинации (что-то не то я написал, наверное, все-таки корень у этого слова другой)… Для меня главное быть в церкви, которая хочет подчиняться Богу и Его Слову (а где же пастор? — Ю. С.).
А насчет происхождения имею сообщить следующее:
Родился я в городе Сидар-Рапидс, в штате Айова в 1956 году у родителей, которые живут вместе уже больше 55 лет. У меня две сестры. Одна старше меня, другая решила быть моложе. В Айове я закончил два класса, а потом мы переехали в Омаху, штат Небраска, на 350 миль точно на запад (расстояние примерно, как от Минска до Москвы. — Ю. С.) В детстве я любил рисовать, любил музыку, бейсбол и, конечно же, себя. От себя я был просто без ума. Родители мои были (и до сих пор есть) люди очень приличные, но неверующие. Меня воспитывали так, что я не имел никаких иллюзий по поводу того, что такое хорошо, а что такое плохо, хотя был вопрос: а кто решил, что вот это — хорошо, а вот это — плохо? В нашем доме всем правил не Бог, а «ТАК НАДО». Если я спрашивал, почему что-то так, а не иначе, мне отвечали: «Так надо». И, к чести моих родителей, нужно сказать, что они говорили чистую правду: они знали, что «так надо», а почему — понятия не имели. Ни моя мать, ни отец до сих пор не признают, что есть Кто-то, Кто выше всех. А если нет никакого окончательного авторитета, какое право имеют родители требовать от детей подчинения? Почему кто-то кому-то вообще должен подчиняться? Если во вселенной нет абсолютного Властелина, тогда все относительно, а если все относительно, то никто не имеет права сказать, что должно быть так, как считает он, что его мнение выше мнения другого человека. Вот в такой тупичок зашло американское общество, считая, что все правы и все имеют право.
Но мне власти божества «ТАК НАДО» хватило ненадолго.
Бог дал мне талант и к рисованию, и к музыке (в бейсболе я не так выделялся, но очень любил играть и играл в общем-то неплохо). К концу школы я стал знаменитостью школьного масштаба и в том, и в другом. Слава мне нравилась. Но внутри было пусто. Я купался в похвалах и грамотах и был одним из тех детей, у которых все, за что бы они ни взялись, получается. Но за внешними успехами скрывался мрак. Я не видел смысла жизни, и в последнем классе школы стал подумывать о самоубийстве: мне было абсолютно ясно, что, по большому счету, от моей жизни никому ни холодно, ни жарко. Но потом я все-таки решил, что, даже если в жизни нет смысла, её можно прожить очень весело, как, в принципе, я и жил. Меру я, правда, знал и держал курс на удовольствия в рамках приличий.
Уже потом, когда я поступил в колледж, я узнал, что в жизни есть не только то, что видит око, что, кроме мира материального, есть ещё что-то. Если вам это интересно, могу рассказать, как я это понял.
В колледже меня больше тянуло к христианам, чем к тем, кто жил в бесшабашных наслаждениях. Разница между первыми и вторыми чувствовалась сразу. Когда молодой человек вырывается из дома на волю и может делать все, что ему вздумается, легко заметить, что же им действительно движет. У меня внутри была пустота. Того, что давало радость христианам, у меня не было. Не было и желания оторваться на всю катушку, как у тех, кто бросался во все доступные им удовольствия.
Меня никто не учил, как помолиться «молитвой покаяния». Никто мне не показывал в Библии нужных стихов. Я был несчастен, хотя, не думаю, что кто-нибудь мог бы об этом догадаться, глядя на меня. Однажды вечером, когда я шел по коридору общежития, у меня произошел короткий разговор с Богом. Я сказал Ему: «Боже, я знаю, что живу не так, как мог бы, если бы моей жизнью управлял Ты. Так возьмись Ты за нее, за мою жизнь». Примерно как-то так я тогда помолился. И вдруг на меня как будто пролилась теплая вода из душа, я окунулся в какую-то теплоту, которая охватила меня с головы до ног… И я ощутил покой.
Мне бы очень хотелось вам рассказать, что после этого моя христианская жизнь представляла собой просто восхождение, познание великой духовной силы. Но на самом деле очень скоро я опять покатился вниз. Как только я заявил о своем обращении, откуда ни возьмись появились добрые, но довольно неуклюжие братья, которые начали за меня решать, как мне теперь жить. Мне стали навязывать что-то мне совершенно чуждое. Мне стали задавать домашние задания по заучиванию библейских стихов и ежедневному чтению Библии… задавать и проверять, выполняю ли я эти задания. Кончилось это тем, что я все возненавидел.
Мне сказали, что я должен от всего отречься. В принципе, я как раз об этом и молился в своей первой молитве, но, наверное, как-то не до конца все это тогда, в первый раз, обдумал. Теперь, обдумав, я разрешил Богу забрать у меня все, кроме моего искусства. Уж это-то мое, думал я, не сомневаясь, что, если отдам свой талант Богу, Он его приберет к рукам, а меня отправит куда-нибудь миссионером.
Внешне я стал грешить даже больше, чем до того, как доверил свою жизнь Богу. Касательно этого феномена у меня такая теория. Пока я Христу не принадлежал, сатане не было смысла искушать меня мирскими грехами, я и так был полностью в его власти. Самый приличный человек, который живет без Христа, — точно такое же заблудшее существо, как и последний развратник, который тоже живет без Христа. Я даже думаю, что в каком-то смысле этот самый развратник, может быть, ещё и в лучшем положении, хотя это просто мои мысли и я, может быть, напрашиваюсь на неприятности. Мне кажется, что человек приличный, но в Христа не верящий думает о себе лучше, чем следует. У него появляются гордыня и высокомерие — побочный продукт самооправдания, основания которому дает именно его «приличная» жизнь. Человек считает, что можно заработать у Бога хорошую отметку по поведению. Конечно, у того, кто ни в чем себе не отказывает, отношение к Богу может быть ничуть не менее вызывающим, но я все-таки думаю, что тот, кто по всем статьям тянет на грешника, более восприимчив к Евангелию, чем тот, чей грех запрятан глубоко внутри и другим незаметен. Почитайте в Евангелии о людях, которых влекло к Иисусу.
Мне понадобилось года четыре, чтобы полностью покориться Богу. Мы с Элинор были женаты ещё совсем немного, но нам уже стало ясно, что, если ничего не делать, наш брак обречен. Ни я, ни жена не жили в покорности Богу, и нас очень сильно трясло на ухабах семейной жизни. Мы переехали в город за 250 миль от всех друзей, а от наших родителей — ещё дальше. Наш брак держался на волоске, и волосок этот стал таким тонким, что его уже трудно было разглядеть. В это время мы услышали о том, что в Сент-Луисе проводится христианская конференция и записались на нее. Именно на этой конференции я решил, что мне нужно во всем покориться Христу.
— Как в это время разворачивались дела с карьерой, заработком, творчеством?
— В 1978 году я получил диплом бакалавра изящных искусств в Канзасском университете. Хотя сначала я подумывал о том, чтобы получить два диплома — по живописи и по музыке, но для этого нужно было слишком много заниматься дополнительно, и я решил выбрать что-то одно.
Через десять дней после получения диплома мы с Элинор поженились. Первые три месяца я был безработным, искал работу художника-иллюстратора. Элинор работала секретаршей. Наконец меня взяли на работу в студию, которая занималась иллюстрациями, дизайном и фотоработами. Зарплату мне положили в 150 долларов в неделю (25 из них я получал за уборку туалетов и подметание полов в конце рабочего дня). Я, конечно, понимаю, что для кого-то 150 долларов — сумасшедшие деньги, но все относительно, и деньги это были совсем не большие, тем более, если вычесть все налоги. За квартиру нам нужно было платить 250 долларов плюс за отопление, охлаждение и освещение. Короче говоря, жили мы совсем не по-царски.
Проработал я в этой студии всего девять дней. Я и не подозревал, что прирабатывать на стороне в этой студии было категорически запрещено. А прирабатывать мне нужно было обязательно, чтобы семья могла свести концы с концами. Когда я сболтнул начальнику, что мне подвернулся небольшой заказ, он мне твердо сказал: «Нельзя». Тогда я сказал, что такая работа меня не устраивает и я уйду. Я думал, что уйду, как положено по закону, предупредив начальство за две недели, и спокойно пошел к своему ватману. Через несколько минут хозяин принес мне чек и сказал: «Гуд-бай».
Но потом предложения посыпались, как из рога изобилия. Мне позвонила подруга по колледжу и сказала, что в её компании в Сент-Луисе есть вакансия. Я послал образцы своего творчества, прошел собеседование и поступил на работу. В это время Элинор ждала ребенка, и мы стали подумывать, не вернуться ли нам поближе к Канзас-Сити, потому что оттуда было по 200 миль до обеих пар будущих бабушек и дедушек.
Потом мне позвонил ещё один друг по колледжу. Он работал в Канзас-Сити в газете. У них были места в рекламном отделе и отделе передовиц. Я представил в редакцию свои работы, прошел собеседование и был принят. Полтора года я рисовал карты и таблицы для разных статей и иногда иллюстрировал эти статьи. Бывало, что рисовал карикатуры. Но работа меня разочаровывала. Работать каждый день приходилось по много часов, а конец рабочего дня начальство объявляло по своему усмотрению. Рано отпускали домой, правда, редко, а вот задержаться на работе подольше «просили» частенько. Семейной жизни это способствовало мало, особенно после того как родился ребенок.
Через полтора года мне позвонил ещё один друг по колледжу. Он сам открыл свою студию (иллюстрация, дизайн). У него я научился рекламному бизнесу — понял, как что нужно делать, учился жадно и научился многому. И тогда я захотел взяться за дело сам и начал молиться о начале самостоятельной карьеры.
Весной 1983 года, через два с половиной года работы в этой студии, я от всех ушел и стал работать самостоятельно, «свободным художником». Чем и занимаюсь последние 16 лет, если не считать те полгода, которые мы провели в Беларуси.
— А как завязался роман с Беларусью? Тоже позвонил друг по колледжу… из Старых Дорог?
— Не совсем. Почему для меня стала близкой Беларусь? Единственный разумный ответ, который я могу дать, — так захотел Бог. До 1992 года меня никуда за моря не тянуло. Вообще. Ни одна струнка в сердце не дергалась. Я был рад, что есть люди, которые куда-то ездят ради Христа, но лично мне хватало миссионерства за порогом моего дома. А в 92-м Элинор сказала, что у нее есть желание подключиться к какому-нибудь «заморскому» служению в нашей церкви. Я знал, что в церкви намечается поездка в БСС (Бывший Советский Союз), и сказал жене, что она могла бы съездить в эти диковинные края. Уверен, что её вел Бог. Когда она вернулась, она рассказала мне целую кучу историй о чудесных людях, с которыми познакомилась. Одним из её новых знакомых стал белорусский полицейский (инспектор по делам несовершеннолетних. — Ю. С.), на тот момент ещё неверующий, который был у них переводчиком. Что-то в моей душе встрепенулось, и мне захотелось познакомиться со всеми этими людьми.
Белорусы на чужбине. Бывший бродячий борисовский пес Макс в Канзасе.
До этого, как вы помните, мне никакого дела не было до таких дел, а теперь что-то меня потянуло за океан. Через полгода мы поехали в Беларусь вместе. И когда мы были там, мы оба ясно услышали, как Господь сказал: «Вот где я хочу, чтобы вы были». И когда пастор в г. Борисове сказал, что он не отказался бы от помощи, мы оба поняли, что речь идет о нас. И хотя уже 5 лет мы живем в Штатах, нас очень волнует все, что происходит в Беларуси, и мы надеемся туда когда-нибудь вернуться. Пока я не слышал, чтобы Бог сказал: «Пора», поэтому сижу дома, хотя иногда мне кажется, что Он уже все сказал раньше и Своего желания не отменял.
Сейчас у меня есть возможность сотрудничать с бывшим полицейским и переводчиком, и я в восторге от этого (плод сотрудничества — Веб-сайт «ЛАЗА». — Ю. С.).
А на вопрос «почему» я могу сказать только одно — Бог что-то делает в моем сердце. Мне хочется общаться с людьми, которые не закрываются наглухо от Бога, как закрываются от него американцы. Американцы считают, что все им давно известно и Христос им ни к чему. Кроме того, в США и так полно служителей-христиан. Но я, конечно, буду продолжать рассказывать об Иисусе тем, кто хочет слушать, хоть здесь, хоть там. Самое главное желание моего сердца — говорить людям о Христе.
