(Напечатано в газете «Ветви» 11.08.1999)
Незадолго до того как я приступил к беседе с Кеном Уэстфолом, мне в очередной раз довелось услышать рассказ одного человека о том, что в свою церковь его по некоторым причинам не тянет, а в другую он летит на крыльях.
Когда беседа уже состоялась, мне позвонила желающая получать нашу газету читательница, до которой «Ветви» до сих пор доходили через вторые руки, и, когда я поинтересовался про её связь с церковью, сказала, что она в одну церковь ходила, а потом по некоторым причинам ходить перестала.
Что же тут сказать о церквях, которые мы выбираем и которые выбирают нас?
Слово «церковь» в нашем закоулке пространства и времени имеет три основных значения: одно правильное, одно неправильное и одно паспортное.
Безукоризненно правильное, библейское значение слова «церковь» — сообщество людей, вызванных Богом по Божьему делу из безбожного мира. Никого и ничего другого, кроме живых людей, греческое слово «экклесия» в виду не имеет и иметь не может.
Отсюда вытекает второе значение, неправильное. Оно родилось, когда у церквей появилось то, чего в Новом Завете не было вообще (!!!) — церковные здания, то есть помещения, для церкви (т.е. людей) предназначенные. И скоро произошло непоправимое: когда церковь (люди) из дома или храма после служения выходили, кто-то что-то перепутал или чего-то не понял и сказал: «Церковь — это вот она», любовно поглаживая не людей, а бревнышки или камешки. И пошло-поехало… Даже в «прогрессивной» реформированной протестантской среде, где смысл слова «церковь» вроде бы забывать вообще не положено, на вопрос: «Как ваша церковь?» пасторы один за другим отвечают: «Скоро крышу накроем», «Стройку закончили» и в том же духе. О том, что в церкви, кроме камешков и бревнышек, есть ещё мужчины, женщины и дети, слыша этот вопрос, не вспоминает никто. И ведь нормальные же христиане, и знают, что «экклесия» — это люди; но по-гречески знают, а по-русски — забывают.
Третье же значение слова «церковь», особенно в среде евангельских христиан, чисто паспортное. «А ты чей, братец, будешь?» — с милой улыбкой спрашивает один верующий другого при знакомстве. Для большинства евангельских верующих на Беларуси (и, наверное, во всем бывшем СССР) переход из одной церкви в другую даже внутри одной деноминации — шаг невероятно серьезный, сравнимый с переменой фамилии или обменом квартиры. Потому и возникают такие ситуации, когда «прописан» человек в одной церкви, а живет сердцем, душой и духом в другой. Потому человек, вместо того, чтобы поинтересоваться, нет ли рядом других церквей, в которых некоторые вещи понимаются несколько иначе, спасается бегством из церкви вообще (хотя к Богу-то его тянет), столкнувшись с проблемами своей совместимости с тем церковным коллективом, в котором оказался.
И вот на волне этих раздумий и решил я первый вопрос своему другу и собеседнику Кену Уэстфолу задать именно насчет перехода из церкви в церковь.
— Так как же относится к переходу из церкви в церковь в теории и на практике американский христианин?
— Я вообще-то в этом деле далеко не знаток, хотя, с тех пор как я в 1974 году отдал свою жизнь Христу, мне довелось быть членом разных церквей. Ты ахнешь, но за 21 год совместной жизни с Элинор мы посещали 6 разных церквей. Так что давай попробуем разобраться, как мы к этому относимся, на наших конкретных примерах.
Когда мы поженились, я только-только ещё стал христианином, и мы стали ходить в баптистскую церковь, потому что Элинор выросла в этой деноминации. Что касается основ веры, церковь была хорошая. Очень ясно там проповедовали о спасении, хотя о чем-то другом говорилось очень мало. А о Духе Святом вообще никто не говорил абсолютно ничего! Девиз у этой церкви, казалось бы, был такой: «Получил спасение? Веди себя и вперед хорошо! Остальное — твое дело». Как я уже сказал, Элинор выросла в баптистской церкви и ко всему этому привыкла. Но тут ей попалась книга Кэтрин Маршалл о Духе Святом «Утешитель». Она рассказала мне то, что узнала о Духе, и нам обоим захотелось узнать о Нем ещё больше. Мы поняли, что в нашей церкви о Духе нас никогда никто ничему учить не собирается, и решили найти себе церковь, в которой Богом считали бы и Духа Святого. Наши искания привели нас в «Церковь Назарянина». В этой церкви верующие были поживее. У них была та связь с Господом, которой нам не хватало в первой нашей церкви. Иногда, если на то были причины, пастор сворачивал проповедь, и все служение посвящалось общей молитве. Люди искали силы Духа Божьего. Мы так радовались, что мы среди тех, кто отдает свою жизнь на служение Господу.
Но скоро кое-что в новой церкви стало у нас вызывать беспокойство. Дело в том, что там проповедовалась доктрина о втором деле благодати — «освящении». Если это «освящение» у человека состоялось, он больше грешить просто не может. Я пока ещё не видел ни одного человека, который перестал бы грешить. Павел тоже ясно говорит нам, что себя безгрешным он, к своему искреннему сожалению, назвать не мог. А с этим «освящением» происходило просто то, что люди грех грехом уже не называли. Если кто-то распсиховался, например, они говорили, что это просто проявление человеческой природы, а не грех. Второе, что в этой церкви стало нас смущать, — это то, что там никто не был уверен в своем спасении. Поэтому некоторые каждую неделю выбегали вперед и в очередной раз посвящали свою жизнь Господу. Все жили в постоянном страхе, что, наверное, они уже потеряли свое спасение. И, хотя мы очень полюбили людей в этой церкви, мы решили, что нашим детям такое учение на пользу не пойдет, они будут неправильно представлять себе Бога и Его благодать, под которой мы живем.
И мы опять отправились на поиски СОВЕРШЕННОЙ ЦЕРКВИ. Теперь-то я знаю, что до момента восхищения такой церкви не было и не будет. А тогда мы стали членами одной пресвитерианской церкви, церкви-диссидента в своей деноминации. Американская Пресвитерианская церковь, как, например, и Объединенная методистская (в которой вырос я), отчалила от библейского основания и стала очень либеральной в учении. Например, они спокойно относятся к гомосексуализму. Но наша конкретная церковь на Писании стояла твердо. Из деноминации они не вышли, решили вести подрывную просветительскую работу изнутри.
С точки зрения богословия, на эту церковь жаловаться грех. Учение там было безупречное. Я не хочу сказать, что я такой великий богослов, просто явных противоречий с Библией я не замечал. Проповедовали и сейчас проповедуют там солидно. Но вот тут-то и встает непростой вопрос о том, по каким причинам можно, а по каким нельзя менять церковь. Когда американец выбирает церковь, очень большую роль в его выборе играет стиль богослужения. А я тоже американец. Я хочу, чтобы в моей церкви мне нравились проповедь, музыка и люди. В этой церкви своего стиля придерживались строго, но мне этот стиль не нравился никогда. По тому, что происходило на служении, можно было часы проверять. Там играли на органе, а хор был одет в мантии. Пасторы тоже ходили в балахонах. Там хором читали по бумажке молитвы. Мне все это не нравится, а кому-то, может, и нравится. Я не говорю, что так нельзя, или что это хорошо или плохо. Просто мне такое не нравится. Среди членов этой церкви есть много искренних верующих, они ходят в эту церковь уже много лет и будут ходить, наверное, до самой смерти. И я благодарен Господу, что они могут там с Ним встречаться.
Старший пастор этой церкви собирался на пенсию, и пастором должен был стать его молодой помощник. Но тут старший сказал, что он передумал и на пенсию не пойдет. Церковь раскололась. Молодой пастор (он мне нравился больше других проповедников) ушел и основал свою церковь. С ним ушли многие. Сейчас, когда я все это вспоминаю, мне кажется, что все было сделано как-то не так. Но тогда мы ушли вместе с другими. Через год мне стало явно заметно, что наш пастор был слишком самоуверен. Он мог, например, сказать: «Если бы Павел писал эти строки сегодня, он бы сказал так…» Мне от таких слов делалось не по себе. А потом мне не очень-то нравится этот гипер-кальвинизм, который не оставляет места свободной воле. Я так понимаю, что Бог дает нам полную свободу воли, но наш выбор совпадает с тем, что решил и предопределил Он. Но тут моим слабым умишком легко запутаться. Я не могу совместить одно и другое, я просто вижу, что в Библии говорится и о предопределении, и о свободной воле.
В общем, пробыв в этой церкви меньше всего, около года, мы ушли.
Следующей на очереди была Хартлендская церковь. Здесь я наконец почувствовал себя как дома. Проповеди пастора были очень понятные и грамотные, как раз для «средних умов». Пели там в основном песни хвалы и прославления с небольшим уклоном в «кантри». Я люблю кухню «кантри», но не музыку. Так что с музыкой мне приходилось мириться, хотя было несколько песен, которые мне нравились. Потом в церковь пришел другой руководитель музыкального служения, и стиль стал ближе к року, что мне было больше по вкусу. Теперь я мог попеть всласть, прославить Господа своими связками. Как Лютер сочинял слова на мелодии песен, которые народ распевал в его время в пивных, так и у нас песни прославления теперь стали в том ритме и стиле, который для меня был привычным.
Люди в церкви были приятные, цель, которую ставил церковный совет, для меня тоже была близка и понятна — создать церковь, куда можно было бы привести неверующих друзей.
Когда мы были членами Хартлендской церкви, наша семья на какое-то время уехала в Беларусь. И пока мы были в Беларуси, маятник в нашей церкви качнулся очень далеко. Вернувшись через полгода в Хартленд, мы обнаружили, что церковь стала ориентироваться исключительно на неверующих. Туда и раньше можно было привести неверующего друга, чтобы он услышал проповедь истины на понятном языке. А теперь воскресные утренние служения были полностью нацелены на тех, чья нога раньше не переступала порог церкви. Служение для верующих проходило во вторник вечером. В воскресенье стало больше развлечения, чем служения. Посещаемость церкви росла в геометрической прогрессии. Когда мы пришли в церковь, там было около 250 человек. Ко времени нашего отъезда посещаемость в воскресенье дошла до 1200.
Из церкви ушли многие наши друзья. Мне трудно было привыкнуть к новому стилю воскресного служения. Часто даже на праздники в программу служения вставляли целую кучу глупых сценок, на которые, если честно, я считаю, нормальный человек должен был бы обидеться. Мне, по крайней мере, было бы стыдно привести на такое служение неверующего друга. (Справедливости ради, нужно отметить, что бывали и удачные номера, талантливо написанные и ясно раскрывающие истину.) Раньше мы хотели приводить друзей, теперь же нам не хотелось этого делать, потому что неотъемлемой частью служений для неверующих стал обязательный элемент настоящей неприкрытой глупости. И поскольку ушли многие наши близкие друзья и поскольку мы в таких служениях себе места просто не находили, мы решили найти себе новую церковную семью. Но это произошло только через 4 года попыток все-таки приспособиться к новому направлению церкви. Мы меняли домашние группы, но общения по душе найти не могли.
Нам хотелось найти церковь, в которой была бы теплота общения и здравое библейское учение (причем обязательно и то, и другое вместе), а ещё чтобы были занятия с детьми возраста наших детей. Для меня очень важно, какая музыка используется в служении, так что я надеялся найти и музыкальный стиль, который устраивал бы нас обоих. Музыка в Хартлендской церкви Элинор казалась слишком современной, а мне так была в самый раз. И в нашей нынешней церкви, в Уэстбруке, мы нашли учение, проповедь и общение, которых искали. Музыка там, правда, на мой вкус, никакая, но, так и быть, я решил пожертвовать своими вкусами ради того, чтобы иметь другие составляющие истинной церкви.
— Опыт переходов из церкви в церковь, конечно, внушительный. Информации к размышлению предостаточно. Но перейдем к обобщениям. Как ты думаешь, в каких случаях Бог смотрит на решение человека сменить церковь с улыбкой, а в каких — хмурится?
— Я думаю, в одном из наших случаев Бог вполне мог хмуриться: это когда молодому пастору не терпелось стать у руля церкви. Хоть и ушли мы из этой церкви по причинам вполне объяснимым, другие-то братья и сестры во Христе остались… Но расколы были и среди первых христиан. Павел пишет, что одни шли за Аполлосом, другие ещё за кем-то, но при этом все оставались единым целым, телом Христовым. И это для меня самое главное.
Я не думаю, что Господа уж очень волнует, с какой именно группой верующих мы общаемся чаще всего или откуда куда мы уходим, если наши переходы не продиктованы явно неправильными мотивами. Если человек уходит из церкви потому, что у него с кем-то в церкви неразрешенный конфликт, это, конечно, не дело. Если человек уходит потому, что не желает каяться, или потому, что на кого-то он затаил злобу, это тоже серьезная проблема.
Но люди растут и меняются, а в церкви иногда нет никаких перемен. Иногда, наоборот, перемены в церкви есть, а у человека в душе ничего не меняется. У нас есть пословица: «Make new friends, but keep the old, one is silver and the other gold» («Новых друзей заводи, но старых не теряй, новые — серебро, а старые — золото».) Мне кажется, именно так и должно расти тело Христово, чтобы не мертветь. В церкви, как и в человеческом теле, должен происходить обмен веществ — она должна и отдавать, и принимать. А когда верующий уже больше ничего не получает от церкви или ничего не может ей дать, может быть, ему как раз и стоит подумать о переходе в другую.
Одни всю свою жизнь проводят в одной церкви, и у них все в порядке. Другие, как, например, мы, время от времени переходят из одной церкви в другую. Менялись мы, менялись наши церкви, вот мы и меняли свои церкви.
Но, как я уже сказал в начале, я не претендую на роль знатока. Что знаю, то и рассказал.
Ты сказал, что в Беларуси некоторые считают, что уйти из своей церкви — то же самое, что совершить прелюбодеяние. Лично я считаю, что так может сказать только человек, который серьезно болен. Но я думаю, что не менее серьезно больны и американцы, которые впадают в другую крайность — становятся попрыгунчиками и вообще не задерживаются ни в одной церкви. Жизнь в том виде, как её задумал Бог, подразумевает перемены. Без перемен не бывает и обретения зрелости во Христе. За свою жизнь мы многих друзей теряем и многих находим. Почему? Когда Бог улыбается, а когда хмурится, глядя на наши новые знакомства? Меняются сами люди, меняются отношения между ними. Если у человека нет друзей, с ним что-то не в порядке. Я считаю, что нельзя назвать нормальным и такого человека, у которого не расширяется круг его друзей. И с церковью, мне кажется, дело обстоит точно так же. В теле Христовом нужна такая же свобода.
И если уж размышлять над тем, как Бог относится к переходам из одной церкви в другую, то, поскольку в Писании на этот счет жестких установок нет, относиться к этому жестко нельзя. «В главном — единство, во второстепенном — свобода, и во всем любовь». Мы созданы для общения. Нам нужно избегать разделений. Нам обязательно нужно иметь общение с другими верующими. Христос свел все заповеди к двум: «Возлюби Господа Бога твоего всем, что у тебя есть (мой пересказ), и ближнего твоего, как самого себя». И если перемена церковного членства не является следствием греха, я думаю, можно успокоиться: Бог улыбается, глядя на это…
(В следующем номере вы прочитаете продолжение беседы с Кеном Уэстфолом и узнаете, например, что его связывает с Беларусью и с «Ветвями» и как он дошел до такой жизни, о которой вы прочитали сегодня. Но уже сейчас можете передавать ему свое возмущение, восхищение и просто мнения).
