Захотелось как-то раз американским студентам в свободное от учебы время посмотреть, как живут настоящие индейцы-дикари. Это наших студентов неведомая (и просто жуткая) сила тянет к цивилизации, которая, ясное дело, начинается за дверью чужих посольств. А вот некоторые мальчики и девочки из тех, что всю жизнь по ту сторону этих дверей живут, летом хотят не в Чикаго (сколько можно?), а куда-нибудь от цивилизации подальше. В Тамбов мальчики, правда, не очень хотят — это уж слишком страшно. А вот в джунгли к дикарям — со всем нашим удовольствием. Туркомпании на таких турах совсем даже не прогорают.
Так вот, прилетели эти студенты в Эквадор, доехали «по-цивилизованному» туда, куда доехать было можно, а дальше пошли с тремя проводниками из племени уаорани «по-дикому» — пешочком по амазонским буеракам. Упражнения в ходьбе по сильно пересеченной местности хорошо способствовали стиранию из оперативной памяти экскурсантов воспоминаний о роскоши цивилизации и ещё лучше — натиранию мозолей. Но до места студенты не дошли… Они до него доплыли на лодках-душегубках, выдолбленных из цельных стволов деревьев.
Вечером, у костра, беседуя с соотечественником-американцем, который большую часть жизни прожил в Эквадоре, а из этой части немалую — в джунглях среди уаорани, студенты спросили, а где же живут «настоящие дикари», о которых они столько читали перед поездкой. «Свой среди чужих, чужой среди своих» ответил, что студентов к этому костру привели и с ними рядом в данный момент сидели те самые свирепые уаорани, или как их называют на языке кечуа, «аука», дикари.
Слава у племени аука была нехорошая. Начиная с XVI века любая попытка цивилизованного мира вступить с аука в контакт заканчивалась одинаково — кровью и смертью. Сюда пробовали проникнуть сначала конкистадоры, потом иезуиты, потом золотодобытчики, потом нефтеразведчики. И всех джунгли встречали враждой, ненавистью, стрелами и копьями. Правда, и в джунгли шли далеко не ангелы, и кто кому за чье око и чей зуб мстил, разобраться было или невозможно, или, наоборот, очень легко, потому что на этом рубеже двух миров уж точно «все согрешили…» — и посланцы цивилизации, и дети джунглей.
Студенты усомнились, что все не понарошку, и американец предложил им спросить индейцев постарше, где их отцы.
«Мой отец давно умер, — ответила первая спрошенная женщина. — Копьем убили». Это было сказано так, что стало ясно: умереть иначе значило умереть смертью неестественной.
Ещё четверо повторили слово в слово то же самое, жестами уточняя, куда именно в тело его отца вонзилось роковое копье.
«Давайте спросим Омподэ», — предложили студентки. Им уже успела понравиться эта добродушная мать десятерых детей.
«И моего отца тоже убили, — ответила Омподэ. — Он убил». И женщина показала на старика, который сидел неподалеку. «Он убил и отца, и почти всю мою семью. Злой был, всех убивал».
«Боже мой! А я с ним совсем рядом сидел!» — шарахнулся один из студентов.
«Да хватит уже спрашивать! Нашли тему!» — сказал другой.
Но тут ещё одна индианка показала на старика с милым невинным выражением лица, который сидел рядом с американцем, и сказала: «А вот он убил и моего отца и братьев, а маму с маленькой сестрой прямо в гамаке. Их всех убил, а меня потом взял в жены».
Гости обалдели. «Как можно жить с человеком, который вырезал всю твою семью?» — прошептала в ужасе одна студентка.
Больше вопросов у экскурсантов не было. Они только о чем-то с ужасом шептались друг с другом.
И тут эквадорский американец обнял за плечи того самого убийцу с невинным лицом старика-ребенка и спокойно сказал: «Он и моего отца убил».
Наверное, нигде в джунглях не было в ту минуту тише, чем у этого костра. Студенты боялись даже вслух дышать. Но потом кто-то из них все же спросил: «А сейчас?..«
Американец перевел вопрос, и индейцы один за другим стали рассказывать, что раньше в их племени все жили, как кому хотелось. Детей, которые рождались «не в масть», просто выбрасывали в джунгли. Когда человек чувствовал, что умирает, он просил, чтобы его закопали живьем, потому что иначе душа его бродила бы по свету неприкаянной. Одна из женщин рассказала, что она своими руками задушила свою дочку, потому что об этом её попросил умирающий муж — ему не хотелось уходить на тот свет одному. А сына она убивать отказалась, и вот этот сын сейчас сидит вместе с ними у костра.
А потом они стали говорить, как к ним пришли миссионеры и сказали, что Бог Творец послал на землю Своего Сына, чтобы Тот умер за людей, которые друг друга ненавидели, боялись и убивали.
«Мы плохо жили, так плохо! — сказала одна индианка. — А теперь мы идем по Божьей тропе, которую Бог оставил нам на бумаге, и живем хорошо. Люди все равно умирают, но если при жизни ты шел по Божьей тропе, то после смерти попадешь на небеса. Но туда ведет только одна тропа. Все другие идут туда, где Бога не будет никогда».
Совершенно сбитые с панталыку студенты не знали, что сказать. Но благовестницу из джунглей молчание не устраивало: «Вы меня хорошо поняли? Так кто из вас хочет идти по Божьей тропе?»
В жуткой тишине диких джунглей нерешительно поднялась одна цивилизованная рука. Индианка радостно захлопала в ладоши. «Ты отсюда уедешь, но мы когда-нибудь с тобой встретимся у Бога. А вот с вами, — она с грустью окинула взглядом всех остальных, — мы больше не увидимся, если вы не пойдете Божьей тропой. Подумайте о том, что я вам рассказала. Может, все-таки встретимся после смерти на небесах?»
Американца, который обнял за плечи убийцу своего отца, звали Стив Сейнт. В 1956 году об отце Стива, Нейте, и ещё о четверых молодых миссионерах узнала вся Америка. Их имена — Джим Эллиот, Роджер Юдериан, Эд Маккалли и Питер Флеминг ещё и сегодня на слуху у многих. Нейт, Джим и Эд, которые подружились ещё в колледже, отправились миссионерами в Эквадор и несколько лет молились о племени уаорани, которое никогда не слышало о том, что со смертью Христа в мир пришел мир с Богом. И вот в конце 1955 года друзья решили: пора.
Сначала нужно было как-то показать индейцам, что они пришли к ним не со злом, а с добром. А чтобы это сделать, нужно было найти уаорани. Нейт с Эдом много раз летали над джунглями и наконец обнаружили маленькую вырубку с хижинами.
К троим друзьям присоединились ещё двое: Пит Флеминг, друг Джима и Эда, и Роджер Юдериан, десантник, ветеран второй мировой, который с джунглями был «на ты». Все пятеро знали, что страшно рискуют, но, зная об этом риске, тем не менее на него шли. Шли не наобум (у каждого дома оставались семьи) и пытались узнать про уаорани у всех, у кого было возможно, все, что только было возможно. От Даюмы, девушки-уаорани, которая бежала из племени от верной смерти и жила «в цивилизации», они научились нескольким фразам на языке индейцев. Сестра Нейта, Рейчел, у которой жила Даюма, упорно учила язык уаорани и верила, что Бог даст ей жить с этим племенем и учить индейцев истинам Божьим.
Миссионеры начали кружить над стоянкой уаорани, сбрасывать с самолета подарки и кричать в динамики: «Мы вас любим. Мы — друзья». Потом подарки (мачете, топоры, кастрюли, разноцветные ленты) стали спускать в ведре, а индейцы, принимая эти дары, клали в ведро свои — гребни, украшения из перьев, копченых обезьян и даже живого попугая. Эти вылеты миссионеры делали раз в неделю три месяца подряд, а потом нашли в десяти километрах от стоянки племени небольшую песчаную отмель, которую назвали «пальмовым пляжем». 2 января 1956 года Нейт одного за другим перевез на этот пляж всех четверых, и они разбили лагерь. Потом они стали летать к стоянке уже с пляжа, чтобы дать понять: самолет садится где-то рядом.
Три дня прошли в ожидании. И вот наконец из джунглей на другом берегу реки вышли две женщины, одетых по-уаорански, то есть вообще никак не одетых. Двое миссионеров вышли им навстречу. Когда стало ясно, что чужеземцы были настроены дружелюбно, из зарослей показался мудрый мужчина-уаорани, благоразумно пославший дам на разведку. Индейцев угощали гамбургерами, показывали им всякие диковинки и общались вовсю (если можно назвать общением разговор на языке, непонятном противоположной стороне). Мудрый и осторожный мужчина оказался ещё и смельчаком и вызвался прокатиться на самолете. Особенный восторг у него вызвал пролет над родным селением — он порывался даже вылезть на крыло, потеряв всякую мудрость и осторожность.
Потом индейцы ушли. На следующий день гостей не было, но 8 января, в воскресенье, Нейт, облетая окрестности пляжа, увидел, что по направлению к ним идут десять индейцев. В полдень он сообщил по рации жене: «Они, наверно, идут на вечернее служение. Есть контакт! Молитесь за нас. Мы выйдем на связь в полпятого. Конец связи».
Это был действительно конец. Жена Нейта поняла это, потому что её муж был человеком пунктуальным, но на связь ни в полпятого, ни позже не вышел. Наутро в джунгли вылетел другой пилот и увидел на пляже ободранный скелет самолета, а в реке тело одного из миссионеров. Через четыре дня по суше к месту трагедии добрался отряд из миссионеров, индейцев-кечуа и солдат, который и обнаружил тела всех пятерых, пронзенные деревянными индейскими копьями. У американцев при себе были ружья, но ещё до высадки на пляже они пообещали друг другу и Богу, что не будут стрелять в индейцев, что бы ни случилось.
Как узнал через много лет сын Нейта Стив, которому в день гибели отца не исполнилось и пяти лет, миссионеры были убиты, можно сказать, случайно. Тот самый индеец-смельчак, который выслал на разведку женщин, заварил кашу, задумав взять себе вторую жену (кстати, сестру Даюмы) против воли её матери и брата, бежал из племени, а когда его нашли, свалил проблему с больной головы на здоровую — на чужеземцев. Он «раскрыл» своим соплеменникам коварный план пришельцев, поплакался, что едва избежал смерти от рук и ружей кровожадных чужаков, и умело подогрел до точки кипения мстительность уаорани, которая, как уже было сказано, и без того веками была на высоком градусе.
Но тогда об этом никто не знал и знать не мог.
И неизвестно, чьей смелости здесь нужно поражаться больше, кто здесь бóльший герой веры: пятеро мужчин, сложивших свои жизни в жертву живую, или двое женщин…
Сестра погибшего Нейта, Рейчел, и вдова Джима Эллиотта, Элизабет, отправились через два года после трагедии к уаорани… жить! Они оказывали индейцам элементарную медицинскую помощь, стали интенсивно изучать язык племени и сразу же пускали изученное в дело с самой благородной целью, с которой только может быть использован любой человеческий язык, — говорили, говорили и говорили племени, которое било и губило копьями и своих и чужих, о Христе, умершем за них, американок, и за них, уаорани, аука, дикарей.
Элизабет потом вернулась из джунглей в цивилизацию, а Рейчел так и умерла среди уаорани, прожив с ними 37 лет. На каникулы к ней каждый год приезжал её племянник Стив.
А потом Стиву много-много раз приходилось говорить и писать обо всем этом. Но ему больше всего хотелось говорить не о том, что в джунглях было 34 года назад, а том, что там есть сейчас и что там будет. А есть там то, что «поколение убийц» обратилось ко Христу, получило Новый Завет на родном языке и учится с помощью Стива и его организации I-TEC (Технологический и образовательный центр для коренных народов) http://www.i-tecusa.org/ жить по-новому во всех смыслах. Есть там и то, что поколение, которое родилось после великого уаоранского пробуждения, тянется не столько к «Божьей тропе», сколько, как и мы, к комфорту и американским штучкам-дрючкам. Индейцы-родители жаловались Стиву, что их дети, отведав в воскресной школе от поваливших валом в джунгли миссионеров конфет и кока-колы, делали дома громкое «фи», когда им предлагали утолять жажду нормальным банановым напитком, и отказывались обедать, как все люди, нормальной обезьяньей копченкой. Что-то слышится родное, правда?
Это все тоже, конечно, интересно, и об этом тоже можно было бы очень подробно поговорить, но все-таки для нас самое поразительное в этой истории — прощение и примирение. Стив рассказывал, что в Чехословакии… Впрочем, вот что он рассказывал:
— Они мне говорят: «У нас коммунистов и русских многие готовы убивать. Никто ни о каком прощении и слышать не хочет. Вот если бы наш народ научился прощать… А как вы смогли простить убийц своего отца?»
Темента (уаорани), Беатрикс (Нидерланды, королева), Алексей Прокопенко (Россия), Минкайе (уаорани), Стив Сейнт, Юрий Смирнов (Беларусь)
Я им на это ответил, что убийц этих никогда не прощал. Мне и в голову не приходило, что мне их нужно простить за то, что они творили, не ведая. К тому же я уверен, что так было предначертано Богом, чтобы потом случилось то, что случилось. А если Бог использовал их неведение в Своих целях, то кто я такой, чтобы кому-то предъявлять свои претензии? Мою мать как-то в одной церкви спросили: «Как вам удалось перестать злиться на Бога за то, что Он послал вам такое горе?» Она очень удивилась и ответила: «Я на Бога и не думала злиться». Тогда ей говорят: «Понятно-понятно. Но мы здесь люди свои, так что можете сказать честно, как все было на самом деле». И тогда она им объяснила: «Понимаете, мы с Нейтом себя отдали Господу за много лет до того, как все это случилось. Если бы Бог дал мне право выбирать, чего хочу я, я бы, конечно, такой судьбы себе не выбрала. Но потому-то мы и признали Христа Господом, что знали: Он распорядится нашими жизнями лучше всего. И раз Бог решил так, я Его волю принимаю. А как иначе?»
И я так рос, я видел, что моя мать любит уаорани, что моя тетя любит уаорани. И выход из замкнутого круга ненависти, вражды и кровной мести для чехов (и для не-чехов. — Ю. С.) именно в том и заключается, что матери, тети и весь народ вместе будут детям показывать всей своей жизнью: «Я отказываюсь от своего права на обиду, я отказываюсь от своего права на чьи-то извинения. Пусть с меня начнется новая жизнь, жизнь прощения». И когда мы на это решимся, Бог даст нам сил на то, на что их у нас просто нет и быть не может.
Я много лет работал с одним человеком, отношения с которым у нас были ну очень натянутые. На прошлой неделе у меня умерла дочь, и я подумал: «Что я могу сделать в память о ней?» И мне сразу вспомнился этот мой недруг. Я понял, что пять лет на человека держу зуб и ради своей дочери, в память о своей дочери я просто должен его простить. И Господь стал размягчать сердце мое, и мне не то чтобы даже захотелось его простить, я сам подошел к нему на похоронах и извинился перед ним. Бог совершил чудо — мы говорили искренне, от души, не вымучивая слов, помирились, в общем. И я подумал: а ведь именно так мы можем и должны поступать в память о том, что Бог послал на смерть ради нас Сына Своего…
Когда моя дочь лежала и на вид тело её было совершенно здоровое, но все мы знали, что в своих двадцать лет она умирает, когда я знал, что я ничем в её болезни не виноват, не я был её причиной и сделать ничего не могу, — я подумал: ну как отцу такое можно пережить? Сердце рвалось на куски — это же моя дочь, моя, любимая, самая любимая!.. И вспомнилось мне: «…отдал Сына Своего…» — не забрали Сына, а Сам отдал, по Своей воле, за нас. Чем же я могу выразить свою Ему за это благодарность? Не только тем, что буду других прощать, а ещё и сам прощения у людей просить за то, что волком на них смотрел.
Но это нам от природы не дается, это дает не природа, а Бог. Если мы захотим, чтобы Он нам такое дал.
— Американцев часто считают избалованными, игрушечными христианами. За последние годы очень сильно разбаловались и мы. Гонениями у нас стали считаться не убийства миссионеров и двадцатипятилетние тюремные сроки, а невыдача разрешения на строительство «храма» и отказ в регистрации церкви. Про Европу и говорить не будем. Вот так посмотришь и на американцев, и на голландцев, и на себя — и подумаешь: а найдутся ли те, кто пойдет, кто рискнет, кто не струсит, кто «за бесплатно», а не за пряник и штучки-дрючки?
— Я вообще-то не американец. Я родился в Эквадоре и гражданство у меня эквадорское. Цветом кожи я из Северной Америки, душой — из Южной (В доказательство «южности» своей души Стив закатал рукав рубашки и показал мне на своей северной коже какие-то явно «нецивилизованные» мотивы нательной живописи). Но насчет избалованности… Когда я жил в Мали, мне говорили: «У нас, в мусульманской стране, когда человек становится христианином родственники справляют поминки, у вас в Америке, если кто-то становится христианином, устраивают пир горой». Где-то христианином быть легко, а где-то страшно. Но я вот учился в двух учебных заведениях — в христианском колледже и мирском университете. В колледже считалось, что там все христиане, в университете верующих было очень мало. Но мне было легче чувствовать себя христианином, легче жить по-христиански, как ни странно, в мирском университете. Как-то иду, песенку мычу себе под нос. Мимо прошли какие-то студенты… прошли, потом остановились, и один из них оборачивается и кричит мне во всю глотку: «Так ты что, верующий?» «Да», — говорю. «Так и мы ж тоже!!!» — радуются они. Просто помычишь христианскую песенку — а сколько радости! А в христианском колледже таких воплей восторга не услышишь. Там все чинно, благородно, но как-то не так.
Так что мне кажется, что труднее всего христианином быть именно тогда, когда им быть легче всего, потому что, когда трудно, тогда все ясно: или — или. Или это церковь, или так… Когда нам легко, мы слово «христианин» перестаем понимать и начинаем нос воротить: «А ты кто? Лютеранин, пресвитерианин?» Не понимаю я такого, я не так рос. Для меня если ты христианин — значит, Христос для тебя не только Спаситель, но и Господь, Хозяин твоей жизни. Для себя нужно умереть. И я на русских христиан, на славян всегда смотрел как на пример для подражания. К нам в Эквадор отовсюду приезжали. Так вот к русским верующим я всегда испытывал истинное уважение.
На похоронах дочери ко мне подходили люди, у которых тоже есть дети, и говорили: «Не знаю, как вы это все можете перенести. Мне бы такого не пережить». Они не знают, как можно такое перенести, потому что не понимают, какую силу дает Бог, когда тебе выпадает такое горе. Так я же тоже раньше этого не знал, не знал, пока сам не пережил. Мне раньше и не нужно было знать, какую силу Бог может дать человеку, потерявшему любимого ребенка. Вот так и мы не знаем, что такое гонения, пока их не испытаем на себе.
А испытаем — Бог силу даст.
Если захотим взять, как захотели взять её Нейт, Джим, Роджер, Эд, Питер, Рейчел, Стив и многие-многие другие…
