Много лет я был уверен, что Тимбукту — это просто слово-придумка, которое значит «край земли». Когда же мне стало известно, что это самый настоящий город где-то в Африке, я просто как зачарованный стал — так мне туда захотелось. А когда в 1986 году я от своей миссии авиаторов отправился на разведку на запад Африки, устоять перед соблазном было просто невозможно. Мой маршрут через Тимбукту не проходил, но я знал: не побывать в этом городе нельзя.
Но, попав в Тимбукту, я сразу понял, что попал в беду.
Из столицы Мали, Бамако, мне удалось добраться до Тимбукту (800 км) потому, что в шестиместном самолете ЮНИСЕФ оказалось одно свободное место. В Тимбукту работали двое юнисефовских врачей, и они могли полететь обратным рейсом назад, а я в этом случае «пролетал». Но мне было жаль упускать такой шанс.
И вот стою я рядом с самолетом на окраине знаменитого берберского форпоста. Свищут ветры… Нигде ни листочка зелени, куда ни кинь взглядом — Сахара, пустыня, пески… Солнце едва пробивается сквозь тучи пыли, жара под 45… «Где же мой Тимбукту?» — думаю я, пытаясь высмотреть хоть какие-нибудь глинобитные жилища. Все-таки в городе как-никак 20 тысяч населения.
Когда я уже направился в сторону города, ко мне подошел летчик и сказал, что врачи точно собираются лететь назад и мне придется искать другие варианты насчет того, чтоб добраться назад в Бамако. «Сходи на рынок. Может, какая машина будет ехать. Только смотри, тут всякое бывает, — посоветовал он на прощание. — Если что случится с машиной, западному человеку долго в пустыне не протянуть. А случается тут часто».
Когда тебя выбрасывают за борт, приятного, конечно, мало, но я решил, что, значит, так тому и быть — значит, нужно было мне остаться один на один с Сахарой. И вообще все время, что я был в Африке, её суровая природа, нищета и голод, с которыми приходилось сталкиваться, так давили на психику, что пустыня была не только вокруг меня, но и у меня в душе.
На базаре людей было полно. Все: и мужчины, и женщины — были в широких свободных одеждах и тюрбанах, которые защищали их от жары. Самым популярным цветом был темно-синий. Мне говорили, что только на головные уборы уходило по 9 метров ткани. У мужчин на поясах болтались ятаганы и ножи, и ощущать на себе настороженные взгляды было весьма неприятно.
Настороженность в Тимбукту — дело понятное. Здесь доверять нельзя никому и ничему. Когда-то все в этом краю цвело и народ жил в достатке. А сегодня даже сама земля стала людям врагом — засуха превратила богатые прежде пастбища в голую пустыню. От палящего зноя и пыльных бурь вымерло почти все живое. Люди тоже умирали тысячами.
Я ходил по базару, пытаясь найти хоть кого-то, кто понимал бы по-английски, и наконец мне попался жандарм, с которым я кое-как мог изъясниться по-французски.
«Мне нужна машина, — сказал я. — В Бамако нужно».
На темном лице моего собеседника вдруг выросли белки удивленных глаз. «Машин нет, — пожал он плечами. — Дороги нет. Только песок».
К этому времени мое присутствие на рынке стало заметно всем, и для многих это стало главной новостью дня. Меня обступили с десяток детей, которые, подпрыгивая и пританцовывая, начали выпрашивать деньги или подарки. Дело пахло керосином. Я попытался успокоиться. Что же тут можно сделать?
И вдруг мне очень захотелось поговорить с отцом. Уж он-то хорошо знал, как не по себе бывает на чужбине. Но отца моего, Нейта Сейнта, не было в живых. Он был одним из пяти миссионеров, которых убили индейцы аука в 1956 году в джунглях Эквадора. Мне тогда было без одного месяца пять лет, и в памяти сохранились всего лишь как будто отдельные кадры: всего-то и помню, что он был высокий и сильный, да знаю по рассказам, что он был серьезный и умный. Отец был летчиком и летал в джунгли с миссионерами и врачами. Даже когда его не стало, мне всегда казалось, что он где-то недалеко, что до него, если постараться, можно дотянуться и дозваться.
У меня и раньше такое бывало, что вдруг очень хотелось с ним поговорить, особенно после того как я женился и сам стал отцом. Но в последнее время этого хотелось так, что не было никаких сил. Помощь голодающим, конечно, для меня было дело новое. Но главное заключалось не в этом. Мне нужно было, чтобы папа помог мне найти ответы на новые вопросы, которые не давали покоя моей вере.
И вот тут, в Мали, я впервые в жизни оказался среди людей, у которых была другая вера и которые явно недолюбливали как местных христиан, так и иностранцев, которые привозили гуманитарную помощь. Очень похоже на ситуацию, в которой когда-то оказался в Эквадоре папа. И как часто я говорил себе то же самое, что он хотел сказать индейцам, которые его убили: «Мой Бог — Бог живой. Он живет во мне, и я Его знаю очень хорошо. А Он очень хорошо знает меня».
Но мне все равно не давал покоя вопрос: «А неужели отцу нужно было погибать?»
Сколько себя помню, люди всегда отзывались о папе с уважением: человек пошел на смерть за веру. Но я никак не мог отделаться от мысли, что убили-то папу, можно сказать, случайно, в каком-то смысле просто потому, что он не вовремя попал под руку. Папа с товарищами высадились в джунглях как раз в тот момент, когда нескольким индейцам хотелось кого-то прибить. И дело тут было совсем не в вере, которую несли с собой чужеземцы. Прилети папин самолет всего на один день позже, и никакого убийства могло бы и не быть.
Так, может, был какой-то другой вариант? Кому были эти смерти нужны? Для индейцев это были просто очередные убийства в жизни, которая представляла из себя сплошную череду убийств.
Прошло тридцать лет, а я все никак не мог найти ответа на эти вопросы. И вот впервые в жизни я оказался в ситуации, где со мной могли расправиться просто потому, что я — это я и что я верю в то, во что я верю. «Боже, — взмолился я. — Дело мое плохо. Прошу Тебя, спаси и сохрани, покажи, как отсюда выбраться. Яви мне Себя и Свою любовь так, как Ты явил Себя моему отцу».
Небеса не разверзлись. Чуда не случилось. Где-то рядом должен был быть телеграф, можно было отправить в Бамако телеграмму и попросить прислать ещё один самолет. Это мне, конечно, влетело бы в копеечку, но другого выхода-то не было никакого. «А где здесь телеграф?» — спросил я другого жандарма. Он показал, где, и добавил: «Он работает только на передачу. Если в Бамако аппарат включен, значит, телеграмму получат. Если выключен… — он пожал плечами. — Ответов здесь не бывает. Одна надежда, что телеграмму получат».
Все! Солнце клонилось к закату. Что делать, если до темноты я не найду, где приютиться? Вот уж действительно «край земли». В этих песках сгинул без следа не один иностранец.
И тут мне вспомнилось, что, когда я собирался в Тимбукту, мой товарищ мне сказал, что в этом городе есть знаменитая глинобитная мечеть XVI века. Её каждый год посещает множество паломников-мусульман. Но есть в городе ещё и маленькая христианская церковь, которую не посещает, наоборот, практически никто. И он мне советовал, если получится, заглянуть в эту церковь.
Я спросил детей: «А где здесь L’йglise Evangйlique Chrйtienne?» Они сразу же бросились мне помогать, хотя, что нужно искать, толком никто не знал. Моих помощников несколько раз в пух и прах разругали попадавшиеся нам на пути старики и старухи, но от этого у них решимости ничуть не убавилось. И вот наконец мы нашли то, что искали. Правда, меня привели не к зданию церкви, а к открытой двери невзрачного глинобитного домика. В доме никого не было, но на стене напротив входа висел плакат, на котором был изображен крест, закрытый пронзенными ладонями. Внизу надпись по-французски: «…И ранами Его мы исцелились».
Прошло несколько минут, и мои юные спутники показали мне, что по дорожке сада к нам кто-то идет. Показали — и исчезли, растворились в лабиринте узких улочек и дворов Тимбукту.
Ко мне подошел юноша приятной наружности, и, хотя он был так же смугл лицом, как и все местные жители, и одет в такие же просторные свободные одежды, в нем сразу чувствовалось что-то, чем он был на здешних людей непохож. Звали его Нух Аг Инфа Йатара: это я кое-как смог понять. Нух жестами объяснил мне, что у него есть знакомый переводчик. Он повел меня к дому на окраине города, в котором жил миссионер-американец. Я и миссионеру, конечно, был рад, но с той минуты, как я увидел Нуха, меня не покидало чувство, что между нами есть что-то общее.
«Как вы уверовали?» — спросил я у него.
Нух стал отвечать, а миссионер переводить.
— При этом доме всегда был прекрасный сад и огород. Однажды в детстве мы с другом решили украсть оттуда морковки. Дело было нешуточное — нам говорили, что «тубабы» (белые люди) едят детей. И надо же было случиться, что мы, ребята очень ловкие и в таких делах уже совсем не новички, попались тогдашнему миссионеру. Правда, мистер Маршалл меня не съел, а сам дал мне морковки и несколько карточек с Божьими обетованиями из Библии. Он сказал, что, если я выучу эти обетования, то он мне даст авторучку.
— Ну и что вы, выучили? — спросил я.
— Конечно! Только у больших начальников и у директора школы были такие ручки! Но когда я своей ручкой в школе похвастался, учитель догадался, что я разговаривал с тубабом, а это было строго-настрого запрещено. И он меня высек так, что я чуть живой остался.
Когда родители Нуха узнали, что у их сына есть выписки из презренной книги, которые оскверняют их дом, они вышвырнули его на улицу и сказали всем, чтобы никто не смел его к себе взять. Из школы его тоже выгнали. Но случилось чудо — Нух поверил, что в Библии действительно сказана правда.
Мать Нуха не знала, что делать. На карту было поставлена её честь и честь её семьи. И тогда она решила избавиться от сына — убить его. Колдун дал ей яду, и мать подсыпала его на праздник в еду Нуху. Но яд на Нуха не подействовал. А его брат, который ничего не знал, украл кусочек отравленного мяса и едва не умер. По сегодняшний день он частично парализован. После этого родные Нуха и вообще весь город, поняв, что за него вступился Сам Бог, испугались и больше не пытались его погубить, а просто отреклись от мальчика.
Я немного помолчал, а потом задал Нуху тот вопрос, который всего несколько часов назад хотел задать своему отцу: «А почему ради своей веры вы готовы отказаться от всего, даже от самой жизни?»
— Я знаю, что Бог любит меня и что я с Ним буду жить вечно. Я это точно знаю! Раньше у меня в душе был страх и неуверенность, а теперь в ней царит мир и покой. А ради этого покоя в душе любой отдаст все, что угодно.
— Но как вы могли мальчиком решиться на то, чтобы остаться в полном одиночестве, чтобы пойти против всех без исключения? Откуда эта смелость взялась?
— Пойти жить к мистеру Маршаллу значило рисковать жизнью. Поэтому он давал мне читать книги про христиан, которые ради своей веры шли на муки и смерть. Самая любимая моя книга была про пятерых молодых людей, которые сознательно рисковали жизнью, чтобы благовествовать индейцам в джунглях Южной Америки, — глаза у него сразу загорелись. — Я всю жизнь прожил в пустыне. А в джунглях, наверное, так страшно! И в книге было написано, что эти христиане погибли от копьев индейцев, хотя у них были ружья и они могли бы легко убить тех, кто на них напал!
Тут миссионер перестал переводить и добавил от себя: «Я тоже помню эту историю. Я даже помню, что у одного из погибших фамилия была такая же, как у тебя».
— Да, — тихо сказал я. — Летчиком там был мой отец.
— Ваш отец? — закричал Нух. — Так это правда?!
— Да, — ответил я. — Правда.
Мы с миссионером и Нухом не могли наговориться до самого вечера. Когда они пошли провожать меня на летное поле, оказалось, что в конце концов врачам нужно было остаться в Тимбукту и для меня на юнисефовском самолете оставалось место.
Мы с Нухом обнялись, и я подумал: «Как же нас все-таки любит Бог! Он свел нас на самом „краю земли“». Мы с Нухом подарили друг другу то, чего нам не мог бы подарить никто в мире. Я дал ему уверенность в том, что история, в которой он в свое время находил для себя смелость, была чистой правдой. Он дал мне уверенность в том, что мой папа погиб не зря. Своей смертью папа помог Нуху иметь такую веру, ради которой тот тоже готов был пойти на смерть. А Нух в ответ вернул веру моего папы мне.
