Как бы ни развивалось действие на протяжении всей пьесы, апогей, высшая точка накала всегда выпадает на последний; акт. А там уж личное дело каждого — плакать или смеяться, и все зависит от вашего темперамента и количества носовых платков.
Так и в книге Руфь в конце все оказываются в выигрыше и никто не остается в проигрыше, несмотря на то, что начинается книга далеко не радостно. В результате Ноеминь, Руфь и Вооз — все получают то, чего хотели, и даже не названный по имени родственник рад, что не обязан приобретать дополнительный участок земли.
В этой истории есть романтический элемент: обстоятельство, стоящее на пути Вооза и Руфи. Но это не конкуренция другого искателя руки, и если в истории есть «треугольник», то третьей стороной выступает Ноеминь, а не потенциальный «третий, но лишний». И если в мало-мальски приличной пьесе на сцене висит ружье (пусть себе и ржавое), а к концу пьесы (из уважения к автору или зрителям) оно вдруг стреляет, то и в конце истории с Руфью есть своя особенность со своей «огнестрельной» сутью.
Руфь 4:7, 8. Снятый сапог
Смысл, цель и обстановка обряда в этом случае заключается в том, что имеющий право собственности родственник-инкогнито, на котором лежала ответственность, вытекающая из обычая искупления, снимает свою сандалию (в русской Библии сапог) и передает её Воозу. И законность сделки закрепляется не подписанием бумаги, а символическим актом, который очевидцы запомнят и которому будут свидетелями. Передача сапога Воозу символизирует его право на хождение по земле, как по своей собственной. Этим действием родственник как бы говорит: «По этой земле должен был бы ходить я, но я отдаю тебе добровольно право на владение ею. И все, на что должен был ступать этот сапог, теперь твое. Бери и владей!».
Отдал один сапог, а вместе с ним: поле Ноемини, Руфь Моавитянку и, что не менее важно, желание по праву родства «оставить имя умершего (Махлона) в уделе его… чтобы не исчезло имя умершего между братьями его».
Какой ещё сапог в истории мог находиться в центре таких событий?!
Но, кроме всего прочего: сапог — это символ права на владение чем-то не только в книге Руфь, но и в псалмах (107:10, 59:10) — «простру сапог», т.е. завладею. И в конечном итоге можно сказать, что вся история израильского народа — это история все того же сапога (Вт. 1:36; 11:24; Иис. Н. 1:3; 14:9): «место, на которое ступит нога ваша». Но здесь вопреки всем законам Бог как бы Сам снимает и дает сапог, а вместе с ним и удел Своему народу.
Итак, само Писание сохраняет для нас след, оставленный удивительным сапогом. Сапогом, который топтал египетский песок, когда до дембеля оставалось около четырехсот лет. И это тот самый легендарный сапог, которому в прямом смысле было море по колено.
Это он в благословенные для Израиля времена ступал властно, чинно и благородно, со степенностью хозяина, по обетованной земле. И он же во времена не очень благоприятные удирал от врагов «только пятки сверкали».
Живая история сапога, запутанные следы запутанных взаимоотношений Израиля с Богом, но путаница эта живая возьмет да и перескочит со страниц Библии в наши дни.
В книге Руфь не названо имя родственника Вооза, но указывается, почему он с такой легкостью снял сапог: «…чтобы не расстроить своего удела». И можно долго обсуждать его моральный облик, называть его трусом, расчетливым скрягой, но…
«Вы — род избранный, царственное священство, народ святой, люди, взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный Свой свет» (1 Пет. 2:9).
Петр говорит это всем нам, верующим. Он говорит, кто мы, и предлагает посмотреть, во что мы одеты, что у нас на ногах и где мы находимся. Ведь как часто мы готовы снимать «сапоги», только бы «не расстроить своего удела». Остаться в полюбившемся нам положении — в церкви, дома, на работе. А сами и не подозреваем, что обкрадываем друг друга, обкрадываем себя. Чем? Божьим благословением, участием в Его уделе, а не в битве за свой. Потому и не указываются паспортные данные этого родственника, что туда можно вписать фамилию каждого из нас. Потому-то и не указывается размер его сапога, что прийтись впору он может каждому.
Но если мы не будем стремиться к Божьему уделу в личных взаимоотношениях с Ним, то вскоре и мы, и церкви окажемся в таком же «разутом» состоянии, как и родственник-инкогнито. Я думаю, если бы каждый из нас с таким же усердием, с каким он готов снимать свой «сапог» и отстаивать покой «своего удела», отстаивал интересы Царства Божия — то в церквах, дома, на работе была бы несколько другая картина.
Ведь не случайно написано: «Как прекрасны ноги благовествующих мир, благовествующих благое!» (Рим. 10:15)
Мода на сапоги меняется (кирзовые, лайковые, зимние), но не меняется мода на «библейский сапог». Не меняется его направление. Как шел он со времен книги Бытия, через годы и поколения, через Реформацию до наших дней, так будет идти и дальше. И следы его ведут не куда-нибудь — а в вечность. Он идет, пока не будет дан приказ: «На месте стой! Раз, два!» И остановившись, подняв глаза, можно будет увидеть эту вечность. И так прекрасно войти в эту вечность в сапогах, в которых ты благовествовал мир, ходя в Божьем уделе, расширяя его, а не босиком, как нерадивый новобранец, стыдясь и пряча небольшую портянку «своего удела».
Ну, а пока…
Звучит пение, слышится проповедь, между ними — немногочисленные молитвы, в конце — призыв к покаянию. Знакомая форма. Ну, а за содержание каждый отвечает перед Богом.
Так что давайте без обид, если кто-нибудь, выйдя после служения, скажет: «А король-то голый!» А другой голос добавит: «Да и церковь — босоногая!»
А «библейский сапог» идет, и его чинный размеренный стук должен быть слышен и в молитве, и в проповеди, и в пении. И тогда ещё многие, прислушавшись, услышат его в собственном сердце.
P. S. Степень босоногости той или иной церкви прошу определять на местах. Любое совпадение прошу считать случайностью.
