В морозные предрождественские дни прошедшего года одну из молодых особ, держащих на своих хрупких плечах безнадежное дело издания нашего журнала (первый и единственный номер бумажной «ЛАЗЫ», вышедший в 1997 г.), мучил страшный для христианина вопрос: можно ли вступать в конфликт с преподавателем, который беззастенчиво попирает справедливость, чинит произвол и упивается своей властью над студентами, чье горло сжимают рабские ошейники зачеток?
Не ищите в моих словах иронии. Вопрос этот по-настоящему страшен для любого студента, для студента же верующего он просто ужасен. Христианин в таких случаях сразу же вспоминает о правой и левой щеках и о словах апостола Павла: «Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо нет власти не от Бога». И еще больше однозначности словам апостола придает то, что они были сказаны во времена, когда несправедливости было неизмеримо больше и несправедливость эта грозила не записью в зачетке или отчислением из университета, а плетьми со свинцовыми наконечниками, увесистыми камнями, летящими тебе в голову, и острыми зубами львов, рвущими на части твое родное теплое тело. К счастью, преподаватели тел студенческих зубами пока не рвут, но души несчастных действительно рвутся на части в узком проливе между Сциллой желания справедливости и Харибдой заповеди покорности. И рвутся души не только студенческие. Над каждым из нас тьма начальников — заведующие, уполномоченные, директора, контролеры, вахтеры, ханы, микадо. И если вам тоже порой вдруг почему-то хочется справедливости, а властям ее почему-то не хочется, и заповедь покорности этим самым властям вас парализует, связывает по рукам и ногам, значит, вы понимаете весь ужас подобной ситуации, знаете, как эти две скалы закрывают собой весь горизонт, нависая со всех четырех сторон. Так что не ищите в моих словах иронии, ее там нет.
Не нужно искать здесь и ответа на конкретный вопрос «можно ли?», стоящий перед вами. Ни апостол Павел, ни, тем более, я за вас ваши вопросы не решим, вместо вас вашим ущельем не проплывем. У каждого свои Сцилла и Харибда. Однако есть смысл взглянуть на лоции, составленные теми, кто уже проходил такими же узкими проливами. Эти люди плыли в других морях, в другую погоду и на других судах, но «что-то слышится родное» в описаниях их странствий, чем-то их Сциллы и Харибды до боли напоминают наши.
Я предлагаю вам краткую лоцию, выдержки из вахтенного журнала одного христианина, который также искал ответ на проклятый вопрос о том, как быть покорным и Богу и властям одновременно. Искал и считал, что нашел. А найдя, покорно возвещал Божью истину и покорно подставил свою шею под грубую веревочную петлю. Может быть, в чем-то он и ошибался, но нет сомнений, что ответ искал всерьез, не из профессионального интереса или чтобы кому-то что-то доказать.
Дипломированный богослов и пастор Дитрих Бонхёффер в 1931 году резко изменился. Это заметили все, кто его знал «до» и «после». Студенты Берлинского университета, где он преподавал теологию, например, стали безошибочно выделять Бонхёффера на фоне его нудных и заумных коллег. Сам Дитрих говорил, что впервые в жизни почувствовал, что выбился на правильный путь. И (потрогайте свои щеки — правую и левую) объяснял, где именно он этот правильный путь нащупал: «Я знаю, что буду поистине чист и честен внутренне только тогда, когда начну воспринимать всерьез Нагорную проповедь». «Воспринимать всерьез» — значит принимать к исполнению ее заповеди: обращать другую щеку, не заботиться о завтрашнем дне, не судить других и быть совершенными, как совершен Отец наш Небесный. Еще в 14-летнем возрасте Дитрих твердо решил, что станет служителем церкви и богословом, но только теперь, в 25, понял, что значит стать служителем не церкви, а Христа. И всерьез он начал воспринимать в первую очередь не просто Нагорную проповедь, но ее Автора. Того, Который и повелел нам подставлять другую щеку. В отличие от большинства, толковавшего эти неудобные заповеди как недостижимые для человека божественные принципы, Бонхёффер принял их именно как заповеди, которым сначала нужно повиноваться, а лишь потом размышлять об их достижимости или недостижимости. Он считал несовместимыми речи о подчинении Христу и неподчинение Его заповедям.
Христос реально сошел для него с небес (или со страниц Библии) на немецкую землю 30-х годов XX века. И студентам своим Бонхёффер задавал те же вопросы, которые волновали его самого: «Кем стал Христос в 1933 году? Где Его можно найти?» Как же хотелось ему, чтобы эти студенты богословия, среди которых, как чума, распространялись нацистские взгляды, ответили на его вопросы так: «Христос сегодня среди гонимых евреев и в тюремных камерах, где сидят несогласные с режимом». Но в сторону еврейских кварталов и тюремных камер смотрели единицы. Сотни же и тысячи немецких христиан смотрели и шли совсем в другую сторону. И вели их туда пастыри, наставлявшие паству такими словами: «В кромешной тьме истории церкви Гитлер стал чудесным просветом нашего времени, окном нашей эпохи, сквозь которое на историю христианства воссиял свет. В нем стал виден в немецкой истории Спаситель» (Пастор Зигфрид Леффлер). «В Адольфе Гитлере к нам пришел Христос» (Пастор Юлиус Лёйтхойзер). Для того же, чтобы туда, куда нужно, смотрели пастыри будущие, меры принимались простые и надежные. Например, уже 20 декабря 1933 года протестантские молодежные организации вошли в «Гитлер югенд». А через несколько лет было принято решение еще более масштабное и гениальное в своей простоте — чтобы реально воплотить в церкви «единство духа», всем немецким пасторам было приказано отметить день рождения вождя клятвой верности ему (20.04.1938).
Народ, партия и церковь были едины. А против тех, кто смел это единство нарушать, выступала даже техника. Через два дня после назначения Адольфа Гитлера канцлером Дитрих Бонхёффер в своем выступлении по радио сказал, что если фюрер будет потакать желаниям толпы и станет ее идолом, то ввергнет народ в заблуждение и, сделав себя богом, будет виновен в богохульстве. Истинно арийский микрофон не мог вынести такой крамолы и отключился. Зато микрофоны исправно работали, когда произносились другие речи: «В Гитлере для немецкого народа пришла полнота времени. Именно благодаря Гитлеру Бог-помощник и искупитель проявил Себя среди нас. Национал-социализм — это позитивное христианство в действии… Гитлер — это тот путь Духа и та воля Божья для немецкого народа, которыми этот народ войдет в Церковь Христову» (Лидер движения «Немецкие христиане» Герман Грюнер).
Не найдя общего языка с микрофонами на радиостанциях, Бонхёффер продолжал вопиять в пустыне в своих проповедях: «Церковь, останься церковью! Исповедуйся, исповедуйся, исповедуйся!» (июль 1933 г., перед всеобщими выборами церковного руководства). Не осталась. Не исповедалась. Национальным епископом был избран Людвиг Мюллер, протеже Гитлера. В сентябре 1933 года состоялся «Коричневый синод», на котором многие священники были в нацисткой форме и вздымали руки в нацистском приветствии. Синод этот запретил служителям, в чьих жилах текла еврейская кровь, выходить за кафедру.
В защиту евреев Бонхёффер начал выступать еще задолго до Освенцима и Дахау и даже до «Коричневого синода», потому что в Библии написано: «Так говорит Господь: производите суд и правду и спасайте обижаемого от руки притеснителя» (Иер.22:3), а Бонхёффер, как было сказано выше, не представлял себе подчинения Богу в сочетании с неподчинением Его заповедям. Но после «Коричневого синода» он вместе с пастором Мартином Нимёллером стал решительно и открыто бороться против дискриминации служителей по расовым признакам. Им удалось объединить пасторов, не преклонивших колен пред Гитлером, найти две тысячи мужей, не лобызавших Ваала. В одном из программных документов этой лиги, позднее назвавшейся «Исповедующейся церковью», были такие слова: «Мы отвергаем лжеучение о том, что в каких-то сферах своей жизни мы принадлежим не Христу, а другим господам…»
А Нимёллер — это тот, кто сказал: «Сначала они пришли за социалистами, и я молчал, потому что я не социалист. Потом они пришли за членами профсоюзов, и я молчал, потому что не состоял в профсоюзе. Потом пришли за евреями, и я молчал, потому что я не еврей. Потом пришли за мной, но уже некому было что-то сказать». Правда, он-то уж сам на молчальника не был похож. Напротив, Нимёллер стал кричать одним из первых, за что и удостоился чести быть арестованным по личному приказу фюрера и провести восемь лет в тюрьме Моабит, в Заксенхаузене и Дахау.
Что же было дальше? Был обыкновенный фашизм. Становилось все страшнее. Говорить то, что говорил Бонхёффер, было опасно, и речь шла уже не об отключенных микрофонах или запрете на преподавательскую деятельность. В проливах между Сциллами и Харибдами стали рваться не только души, но и тела. Американские друзья Бонхёффера организовали ему поездку в США с серией лекций, не столько интересуясь самими лекциями, сколько желая спасти ему жизнь. Но, промучившись в Америке месяц, Бонхёффер в июле 1939 года вернулся в ад. Вот его объяснение: «Я совершил ошибку, приехав в Америку. Этот трудный период истории нашего народа я должен прожить вместе с христианами Германии. Я не буду иметь никакого права участвовать в восстановлении христианской жизни в Германии после войны, если не разделю со своим народом испытаний этого времени».
Искать этой возможности долго не пришлось. Через год после возвращения из Америки ему запретили учить, проповедовать или что-то публиковать в обход цензуры и поставили под надзор полиции. Для кого-то это было бы и хорошо — всегда можно оправдаться: «Следили, не давали слова сказать» и жить, с фигой в кармане и по национальному белорусскому принципу: «Абы цiха». Но это для того, кто не читал по-настоящему Нагорной проповеди. А Бонхёффер ее читал. Он искал не оправданий своего молчания, а возможностей сказать и сделать то, что говорил ему Автор этой проповеди. И возможности эти Бонхёффер находил.
Муж его сестры Ганс фон Донаньи, личный помощник рейхсминистра юстиции, тесно связанный с адмиралом Канарисом, «записал» Дитриха в агенты Абвера.
Это освободило Бонхёффера от надзора Гестапо и от призыва в армию и дало ему возможность выезжать за границу. По легенде, он собирал развединформацию. На деле, активно способствовал подготовке заговора по свержению Гитлера. И делал он это сознательно и обдуманно. Именно в это время был написан его главный, но незаконченный труд «Этика». Вот мысли из него: «Церковь виновна в гибели самых немощных и беззащитных… Попытка убрать Гитлера, даже если бы это означало убийство тирана, была бы по сути делом религиозного послушания; новые методы угнетения со стороны нацистов оправдывают новые способы неповиновения… Если мы утверждаем, что мы христиане, нечего рассуждать о целесообразности. Гитлер — это антихрист».
У Бонхёффера не было выучки советского разведчика и везения, которое сопутствовало штандартенфюреру Штирлицу. Христиане на разведчиков не учатся и в везение не верят, они учатся на Христа и верят в Божью волю. Можно сказать, что Бонхёффер был неосторожен. Но он считал, что христианин руководствуется не целесообразностью и прагматизмом, а единственно этой самой Божьей волей. Поэтому вряд ли Бонхёфферу приходилось упрекать себя в неосторожности, когда в апреле 1943 года он был арестован по обвинениям в уклонении от призыва в армию, помощи в нелегальном выезде евреев из Германии и нелояльности по отношению к фюреру. Свою нелояльность он постоянно подчеркивал, евреев действительно спасал и в армию на самом деле не рвался. Я не знаю, что отвечал Бонхёффер на допросах, но уверен, что он помнил еще одну заповедь Иисуса: «будьте мудры, как змии» и также воспринимал ее как заповедь, то есть принимал к исполнению. Так что вряд ли он сразу выложил следователю все свои провинности перед рейхом. Но независимо от того, как проходили психологические дуэли между следователями и подследственным Бонхёффером, они шли совсем не так, как между теми же следователями и подследственными неверующими. Этот подследственный знал, на что шел, и знал, как сказала однажды следователю НКВД Лариса Гениюш, что без воли Божьей у нее (него) не упадет волосок с головы. Я говорю «знал». Я не говорю о том, как он себя чувствовал. И Бонхёффер оставил нам написанное в камере берлинской тюрьмы стихотворение, где эта разница между «знал» и «чувствовал» просто раздирает сердце.
КТО Я ТАКОЙ?
Кто я такой? Мне часто говорят,
что я будто бы выхожу из своей камеры
спокойно, радостно, уверенно,
как крестьянин из своего дома.Кто я такой? Мне часто говорят,
что я будто бы разговариваю со своими тюремщиками
свободно, по-дружески и четко,
как будто не они, а я командую ими.
Кто я такой? Еще мне говорят,
что я будто бы переношу дни несчастий
ровно, с улыбкой, гордо,
как человек, привыкший побеждать.Такой ли я на самом деле, как обо мне говорят другие?
Или я все-таки тот, которого знаю сам —
я беспокоюсь, мучаюсь и страдаю, как птица в клетке,
хриплю, как будто кто-то душит меня за горло,
схожу с ума по краскам, по цветам, по голосам птиц,
жажду добрых слов, неподдельной близости,
меня выводят из себя деспотизм и издевательства,
сердце рвется на куски в ожидании великих событий,
я бессильно дрожу, тоскуя по друзьям, которые бесконечно далеко,
я разбит и пуст в молитвах, мыслях, делах,
сил уже не осталось, и я готов всему сказать «прощай»?Кто я такой? Первый или второй?
Или, может, сегодня я первый, а завтра — второй?
Или они оба во мне сразу? И я дурачу других,
а перед самим собой я позорный слабак?
Или у меня внутри в беспорядке спасается бегством
после уже одержанной победы разбитая армия?Так кто я такой? Все эти вопросы надо мной смеются.
Но кем бы я ни был, ты знаешь, о Боже, я Твой.
8 апреля 1945 года, в первое воскресенье после Пасхи узники попросили Бонхёффера провести для них молитвенное служение. Он предложил поразмышлять над словами пророка Исаии: «…ранами Его мы исцелились» (53:5). Негромкое общение нарушил шум открывающейся двери, и вошли двое гестаповцев в штатском. Они приказали Бонхёфферу следовать за ними. Для узников это значило только одно — его уводили на смерть. Бонхёффер не спеша попрощался с каждым и, отведя в сторону офицера британской разведки Пейна Беста, попросил его передать своему английскому другу епископу Беллу последние свои земные слова, о которых мы знаем: «Это конец. А для меня — начало жизни».
Ранним утром 9 апреля Бонхёффер был казнен через повешение в концлагере Флоссенбюрг. Перед виселицей он встал на колени и спокойно помолился.
Через три недели Адольф Гитлер покончил жизнь самоубийством, а через месяц война в Европе закончилась…
Так что же делал служитель Христа Дитрих Бонхёффер в своей жизни? Исполнял заповеди Нагорной проповеди или нарушал их? Совался в политику или просто жил цельной христианской жизнью во всем, не признавая над собой других господ, кроме Христа? Думайте сами, решайте сами. Но при этом учтите, что после войны публично каяться в сотрудничестве с безбожным и бесчеловечным режимом пришлось не вышедшему из концлагеря Мартину Нимёллеру, а той немецкой «церкви», которая от Бонхёффера и Нимёллера отреклась.
А чтобы нам не казалось, что мы тут ни при чем, вспомним Александра Трифоновича Твардовского, который, конечно же, писал не о Бонхёффере, не о Нагорной проповеди и не о наших Сциллах с Харибдами, но чьи строки намертво пришивают все то, что было «когда-то» и «где-то», к нашим бессмертным душам:
«Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны.
В том, что они — кто старше, кто моложе —
Остались там, и не о том же речь,
Что я их мог, но не сумел сберечь, —
Речь не о том, но все же, все же, все же…»
